Меня нет, если нет Другого

О каком будущем мечтает Джудит Батлер

Интервью для сетевого журнала The Other Journal 
"WE ARE WORLDLESS WITHOUT ONE ANOTHER"

"Мы, народ"[i] - произносимая, скандируемая или написанная фраза - она всегда упускает какую-то группу людей, представлять которую претендует.

- Джудит Батлер (Notes Toward a Performative Theory of Assembly)

В своей книге Заметки к Перформативной теории для Сборки (2015) Джудит Батлер берет гендерную перформативность в качестве исходного пункта для обсуждения прекарных групп и телесных сборок в режиме протеста. Она соединяет две свои теории – перформативности и прекарности - с работами Ханны Арендт, Джорджио Агамбена и Эммунуэля Левинаса с тем, чтобы обратиться к ярким движениям современности: Тахрир, Оккупай, Черные Жизни имеют значение и др. Фоном этого разговора стали  события в Стэндинг-Рок[ii] и президентские выборы 2016. В ситуации, когда многие оказываются на грани различимости в социальном плане, Батлер мыслит из той перспективы, где почти отсутствует заявляемое «мы», она движется против тренда оперативных разграничений в направлении политики союзничества, со-обитания и взаимозависимости.

Социальные конструкты: они мешают жить, но и без них не получается

Еще раз о социальных затруднениях в отношении гендера и сексуальности

 Jeffrey Goldfarb

Были времена, и не столь давние, когда мужчины были мужчинами, женщины - женщинами, когда превалировала гетеро-нормативность, выносившая все возможные альтернативы к пределам приличий, в чуланы, во мрак потаённых  лесби- и гомо-сексуальных притонов, постоянно подвергавшихся нападениям. Именно в таких условиях два социолога исследовали устроение секса и гендера: Гарольд Гарфинкель - в своём  проливающем свет этно-методологическом исследовании сексуальности, с кейс-исследованием "Агнес", и Эрвин Гоффман - в скрупулезном анализе гендерных объявлений. Ни тот ни другой не опирались на нормативную или политическую повестку. Оба были внимательными наблюдателями социальной жизни, и оба пришли к особенным озарениям в ходе своих интеллектуальных проектов: Гарфинкель - в своём изучении активной формы конституирования и поддержания здравого смысла, а Гоффман - в исследовании драматургии общественного устроения.

Обделенные языки или сингулярности именованные и пере-именованные

Второй фрагмент из книги Dispossession: The Performative in the Political. Athena Athanasiou and Judith Butler. 2013

(Первый - публикация 11 главы "Прекарность и политика перформатива" - здесь)

Ниже - глава 12 "Dispossessed languages, or singularities named and renamed"

AA (Athena Athanasiou): В предыдущей главе мы рассматривали перспективу разрушительной перформативности – т.е. открытую возможность действия перформатива внутри, вне и против режима ретроактивного повторения и экспроприации обусловленных им ограничений и травм. Понимаемая таким образом перформативная политика в сопряжении с политикой прекарности, неразрывно связанная с собственной прекарностью, остаётся открытой и не конфигурируемой заранее, упорной и неограниченно чувствительной к прекарным силам событийности. Такая не-пред-оформленность, с её обещаниями и опасностями, увлекает нас к возможности сопротивления онтологическим основаниям и включения в работу негативности. Однако, такая теоретизация также затрагивает детализацию способов, которыми работа негативности должна обращаться (кто-то сказал бы – «пребывать в») с востребованной возможностью аффирмативного утверждения.

Прекарность и политика перформатива

Dispossession: The Performative in the Political 

Athena Athanasiou and Judith Butler. 2013

Лишенностью называем состояние тех, кто потерял свою землю, гражданство, имущество, а если шире – принадлежность к миру. В работе, построенной в форме диалога, Джудит Батлер и Атена Атанасиу рассматривают лишенность вне привычной логики обладания - фирменного знака капитализма, либерализма и гуманизма. Может ли лишенность одновременно определять политические отклики и протест против лишения гражданских прав, вызванный несправедливым лишением земли, экономики, политической власти и базовых условий жизни?

В контексте неолиберальной экспроприации труда и самой жизни, лишенность производит перформативное состояние, одновременно ранит несправедливостью и побуждает к действию. В восстаниях последнего времени формируется альтернативная политическая и аффективная экономия публичных тел. Прекарные тела выходят на улицу – под натиском полицейских сил они выступают и с позиции своей лишенности, и сопротивляясь ей. Эти тела выступают в коллективном взаимодействии, организуясь без и вопреки иерархии, не желая рассеиваться: они требуют уважения. В фокусе работы агонистическая и ничем не ограниченная телесность и витальность толпы, формирующейся в городах, которая выступает против политической и экономической обездоленности, перформативным образом устраняя суверенного субъекта и его правомочия.

Джудит Батлер и Человек

"Как можно протестовать против человеческих страданий не сохраняя при этом форму антропоцентризма, которая так легко используется в разрушительных целях? Не следует ли мне ясно выразить, что по моему мнению представляет собой человеческое? То, как работает «человеческое», я предлагаю рассматривать как дифференциальную норму: Давайте подумаем о человеческом как ценности и морфологии, которая может полагаться и изыматься, прирастать, персонифицироваться, деградировать и не признаваться, возвышаться и утверждаться. Норма сохраняется, чтобы производить почти невозможный парадокс человека, который не является человеком, или человека, который забывает человеческое, что в общем-то известно. Там где есть человеческое, там есть и не-человеческое; когда мы теперь объявляем людьми какие-то группы существ, которые ранее в качестве людей не рассматривались,  то мы допускаем, что право на «очеловеченность» не является неизменной привилегией".

О человеческой незащищенности

Vulnerability – уязвимость, ранимость, чувствительность, незащищенность

отсюда

Уильям Коннолли:

Нам выпало такое время, когда всё становится более хрупким и остро нуждается в бережном отношении. Но одновременно значительная часть населения агрессивно противится признанию такой ситуации. Пришел момент, когда активное принуждение к признанию хрупкости вещей должно соединиться с признанием ограниченной способности человеческого рода к управлению миром.  Таково это парадоксальное время.

Уязвимость - как всеобщая характеристика, располагающая нас во взаимоотношении друг с другом, с государством, с планетой и с жизнью вообще. Похоже, что уязвимость экологическая, телесная хрупкость, социокультурная ранимость – это различные проявления фундаментальной онтологической уязвимости, свойственной нашей реальности.

Все существа и объекты беззащитны и взаимодействуют с неисчислимыми элементами и сущностями, где всё соединяется, распадается, соединяется вновь и воздействует на другие тела способами, которые предвидеть или предотвратить можно лишь отчасти и грубо. Фактически тела предоставлены миру: открыты и разверсты вовне, чтобы поддерживать и питать себя. Наши тела сущностно процессуальны: способны касаться и претерпевать касания других тел и сущностей, открыты возможностям, которых не счесть, ни поименовать.

Джудит Батлер: Тела на улице

"Союз тел и Политика Улицы"

Bodies in Alliance and the Politics of the Street

http://www.eipcp.net/transversal/1011/butler/en

Лекция состоялась в Венеции, 7 сентября 2011

Входит в цикл лекций Bodies in Alliance , предваряющий выход новой работы Батлер. 

В ответ тем, кто утверждает, что уличную политику заменила новая политика медиа, Батлер в медитативной манере показывает, что публичная сфера, в которой политика имеет место, ныне определяется специфической ролью тел, взаимодействующих с медиа.

Как следует понимать новые формы демократического восстания, когда формируются общности, а не коалиции? Кто это телесные «мы» на улице, в медиа репортажах, и в зонах риска?

Хотя лекция случилась до мирового разворота к уличной политике, актуальность её проблематики только возросла. 
 

Последние месяцы, снова и снова, происходили массовые демонстрации на улицах, площадях и, хотя они часто мотивированы различными политическими целями, имеет место нечто общее: тела собираются, они движутся и говорят совместно, и они помещают свое требование в определенное пространство, как публичное пространство. Теперь будет легче сказать, что эти демонстрации или, скорее, эти движения, характеризуются телами, которые идут совместно выдвинуть требование в публичном пространстве, но такая формула предполагает, что публичное пространство дано, что оно уже публичное, и опознано таковым. Мы упускаем нечто важное о публичных демонстрациях, если не способны увидеть, что сам публичный характер пространства  дискутируется и даже становится объектом борьбы при стечении массы людей.  Итак, хотя эти движения зависели от наличия мостовой, улицы, площади,  и достаточно часто собирались на площадях наподобие Тахрир с богатой политической историей, одинаково верно то, что коллективные действия сами овладевают местом, собирают мостовые, оживляют и организуют архитектуру. Поскольку мы должны настаивать на создании материальных условий для публичных собраний и публичной речи, мы также должны поставить вопрос: как получается что стечение публики и речь реконфигурируют материальность публичного пространства и производят или воспроизводят публичный характер этой материальной среды. И когда толпы перемещаются с площади  на боковую улицу или проулок в окрестности, где улицы пока не вымощены, и там что-то может произойти. В такой момент политика более не определяется как  эксклюзивное дело публичной сферы отличной от частной, но пересекает эту линию снова и снова, привлекая внимание к способу, каким политика попадает в  дома, на улицу, или окрест, или в те виртуальные пространства, которые не связаны архитектурой публичной площади. Т.е. когда мы задумываемся, что значит собраться толпой, растущей толпой, и что значит двигаться сквозь публичное пространство способом, опровергающим различие между публичным и приватным, мы замечаем некий способ, которым тела в их множественности обращаются к обществу, находят и производят публичное через захват и реконфигурацию предметности материальной среды; в это же время эта материальная среда является частью действия, и она сама действует, когда становится действию опорой. Таким же образом, когда грузовики или танки становятся трибуной для ораторов, материальная среда активно реконфигурируется и пере-назначается, если говорить языком Брехта. И, следовательно, наши представления о действии должны быть пересмотрены. В первом случае, никто не выдвигает требования приходить в движение и свободно собираться, не двигаясь и не собираясь совместно. Во втором случае, площадь и улица – не только материальная опора для акции, но они сами являются элементом любой теории публичного и телесного действия, которую возможно представить. Человеческое действие зависит от всех форм поддержки – это всегда поддерживаемое действие. Но в случае публичных собраний мы отчетливо видим не только борьбу за выбор публичного пространства, но также и спор об основных формах поддержки нас, как тел, в мире – борьбе против ущемления гражданских прав, забвения и отверженности.